"Вдохновенья старых зодчих,

Петербурга привиденья,

дразнят память белой ночью

и влекут в свои владенья".

Картина первая 

         В одном из своих отзывов я сравнивал города с женщинами, город, в котором родился, уподоблял матери, а город, где встретил юность, получил образование, с женой. Окончил я, так написано в моём  дипломе, Ленинградский Государственный ордена Ленина и ордена Красного Знамени университет имени А.А. Жданова. Моя дочь, когда подошло её время, выбрала другой город и другой вуз, московский. Разумеется, я регулярно её навещал и навещаю, и с каждой такой поездкой моя привязанность к Москве растёт, а к Питеру слабеет, и какой город из этих двух сегодня мне ближе – большой вопрос. Что делать? Вносить изменения в свою теорию «женщин-городов» или их статус? Нет, у культурной столицы статус отнимать не будем, зафиксируем, как вышло, это будет первая жена, а Москва – вторая. Остальные города, типа Парижа проходят по разряду любовниц или любимых, сейчас, увы, большей частью платонически.

         Летом отдыхали с дочерью на её даче, и она предложила съездить на три дня в Петербург, я с удовольствием согласился. Туда взяли билеты на ночной двухэтажный экспресс, выбрали, само-собой, второй этаж, обратно на Сапсан. Двухэтажные вагоны, раньше ими пользоваться не доводилось, ничем особенным не поразили, разве что места было поменьше, чем в стандартном купе. Кое-как устроившись на второй полке, попытался уснуть, получилось не сразу. Поезд набрал скорость, стуча колёсами, нёс в Петербург, а память уносила ещё дальше не только в пространстве, но и во времени. Получалось вроде как в песне 

Я уехал, я уехал в Петербург,
А приехал в Ленинград.

А может и наоборот, ехал я скорее в Ленинград, а куда приехал, посмотрим-подумаем. Для начала – на Московский вокзал. Выходим из поезда, ноги сами несут на главную улицу… 

Давно стихами говорит Нева.

Страницей Гоголя ложится Невский

         Развлекаю дочь рассказами из своих аспирантских времён. Сосед по комнате в общежитии спросил меня, где можно купить книжки по его специальности. Я посоветовал сходить в Дом книги. Где это? – поинтересовался он. На Невском – ответил я. А где Невский? Я онемел от удивления, человек почти неделю в Питере, а где Невский не знает. Провесил ему маршрут и занялся своими делами. Как впечатления от Невского? – поинтересовался я по его возвращению. Улица как улица – ответил он – Шестиполосное движение. Мы посмеялись, дочка, унаследовавшая от меня любовь к точным наукам, заметила, что движение всё таки восьмиполосное. Что, само собой, значительно повышало статус проспекта в табели о рангах моего аспирантского друга. Сколько людей, столько мнений. Наша комната в аспирантском общежитии пополнялась новыми иногородними жильцами, шёл период приёма. Как-то заселилось сразу двое, но один, бросив вещи, тут же помчался на Невский. Разумеется, я не преминул осведомиться и о его впечатлениях. Понимаешь – начал он объяснять – Я работаю на заводе, а там все, включая женщин, ходят в робах. Так что на Невском я как-то не обратил внимание на архитектуру, смотрел во все глаза на симпатичных девушек в ярких нарядах, их там пруд пруди. 

         Нужно было где-то позавтракать, мы заранее выбрали Пышечную на  Большой Конюшенной. «Пышка» вместе с «парадной», «гречей», «поребриком» и «курой» входит в словарь «Чисто питерских слов», если переводить на «масковский» соответствует пончику. В студенческие годы мы с друзьями часто завтракали в Пышечной у Балтийского вокзала. Пышки тогда стоили 5 копеек, стакан чая 3, так что на 28 копеек можно было прекрасно поесть. Правда, чая часто не было, приходилось брать ужасный бочковой кофе с молоком, 22 копейки, что сразу подбрасывало цену почти до размеров цены завтрака в котлетной, расположенной рядом, в неё приходилось идти, когда очередь в пышечную была слишком велика, и мы не успевали на занятия. Переименование улицы Желябова в Большую Конюшенную прошло мимо меня, почему-то я считал, это какая-то другая улица, из-за чего с Невского мы свернули на Садовую, прошли мимо Михайловского дворца к Спасу на Крови, поставленного на месте убийства Александра II, это Конюшенная площадь. Пошли дальше, тут выяснилось, что Большая Конюшенная это бывшая Желябова, а мы сделали большой крюк, поскольку дом 25, адрес пышечной, ближе к Невскому, чем к Спасу на Крови. Наверное, правильно, что улицу переименовали, Желябову не по чину, хотя он и составил план покушения на царя и руководил заговорщиками, но был схвачен охранкой за два дня до рокового события, его заменила Софья Перовская, а точку поставил Игнатий Гриневицкий. А вот и дом 25, оказывается, не одни мы прочитали о знатно распиаренной пышечной, народу было если не столько, сколько ехало в нашем поезде, то половина как минимум. Мы решили, стоять в очереди не будем, время дороже, тем более история этой пышечной не такая уж долгая и славная. Открылась только в 1958, тогда как пончики в Москве начали выпекать с 1913, когда на месте этой пышечной была парикмахерская, куда захаживал Распутин, и вообще это бывшее здание Французской реформатской церкви. Позавтракали на Невском в одной из булочных Ф. Вольчека, взяли по паре пирогов и чай. Наш первый экскурсионный  объект - здание Главного штаба, в восточном крыле которого ныне разместил часть своих коллекций Государственный Эрмитаж.  Мы свернули с Невского на Большую Морскую, и вот уже перед нами Арка Главного штаба, творение архитектора Росси. Время до открытия музея ещё есть, можно пройтись по Дворцовой.  Это если не самый красивый из Петербургско-Ленинградских видов, то самый известный. Именно отсюда началось моё знакомство с городом. Первый раз я побывал в Ленинграде вместе с родителями ещё в пионерском возрасте. Лишь только мы устроились в гостинице, я, не смотря на позднее время, потребовал немедленно везти меня на Дворцовую площадь, она предстала во всём блеске ночного освещения, и я обалдел от восторга. Разумеется, на моё желание повлияла советская пропаганда.  Именно с Арки Главного штаба, такова была каноническая версия, начался Штурм Зимнего, победоносно завершивший Великую Октябрьскую социалистическую революцию. Как было написано в моём школьном учебнике, ленинский план предполагал взятие вокзалов, зданий почтамта, телефона, телеграфа, занятие, пардон, освобождение мостов и, наконец, штурма Зимнего дворца, где окопалось Временное правительство. Восставшим,  прорвавшимся через  Арку Главного штаба на Дворцовую площадь, предстояло преодолеть более 200 метров открытого пространства под пулемётным и орудийным огнём. 

Боевые лошади уносили нас,

На широкой площади убивали нас.

Но в крови горячечной подымались мы,

Но глаза незрячие открывали мы. 

Вопрос: зачем нужно было бежать через Дворцовую площадь, почему нельзя было тихонечко войти с Дворцовой набережной, или со стороны здания Нового Эрмитажа через дверь с атлантами, пришёл много позже и после более тщательной рекогносцировки. Может быть, рабочие испугались грозных атлантов, а с набережной пускали, как в советское время, только по билетам?! Это я, понятно, шучу, но в действительности оказалось, что эти пути штурмующие тоже использовали. Более того, вход с набережной, как сообщает ряд источников, оказался незапертым, что во многом способствовало успешному захвату Зимнего. Истины ради, нужно отметить, что до штурма в 18.30 25 октября (7 ноября) большевики через самокатчиков из Петропавловки предложили Временному правительству капитулировать, но те послали Военно-Революционный Комитет по известному адресу (Смольный?). После чего «тучи над городом встали, в воздухе запахло грозой», и некоторые защитники зимнего начали покидать свои рубежи обороны, возможно, именно они и открыли ту злополучную дверь «в светлое будущее». В первых рядах дезертиров оказались сексисты-казаки. Сказали, что им воевать рядом с бабами, бойцами 1-го Петроградского женского батальона смерти западло, за ними потянулись и юнкера. К восставшим же наоборот подошло подкрепление, матросы из Кронштадта. В 21.00 одна из пушек Петропавловки холостым выстрелом призвала к штурму, а чуть позже прозвучал холостой выстрел из носового орудия подошедшей к Николаевскому мосту Авроры. Тогда уже открыли огонь все: и наступающие, и обороняющиеся, но с места никто не тронулся, стреляли из-за укрытий. Первыми побежали ударницы женского батальона, не от врага, на него. Добежали до Арки Главного штаба, где и были пленены почти в полном составе красными, некоторые, хотя это вопрос дискуссионный, были изнасилованы. Как будто бы документально зафиксировано только (целых?) три случая. Так или иначе, инцидент отвлёк внимание наступающих, и защитники Зимнего дворца получили временную передышку. В 23.00 пушки Петропавловской крепости заговорили снова, на этот раз в ход пошли боевые снаряды. Утверждается, что было сделано 35 выстрелов, интересно, кто их считал, а в цель попало только 2. Аврора, стоявшая у моста, который мне привычнее называть мостом Лейтенанта Шмидта, принять участия в обстреле, так говорят большинство источников, не могла физически, Зимний дворец не входил в сектор её обстрела, могла лишь повторить свой холостой исторический выстрел. Только один очевидец Джон Рид в своих «10 днях, которые потрясли мир» утверждает, что два боевых с Авроры всё-таки угодило в цель, видимо путает, на снарядах не написано, откуда они прилетели, с «петропавловскими». Тут уже «смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий». В итоге Зимний был взят, но детали история не сохранила. Антонов-Овсеенко появился в Малахитовом зале и соседней Малой столовой, где арестовал Временное правительство, только в 2.40. Почему так поздно, остаётся невыясненным. По одной версии, его отряд заблудился и долго ходил по тёмным эрмитажным залам. В 3.00 арестованные министры-капиталисты покидают Зимний, а власть над страной переходит в новые крепкие руки. Нужно сказать о потерях, в этом вопросе тоже нет консенсуса. Кроме Российской империи, тут разночтений не наблюдается, украдено или испорчено кое-какое Эрмитажное имущество. Новые власти оценили ущерб в 50 тысяч рублей. Почему так мало? Дело в том, что после Февральской революции Зимний дворец перестал быть царской резиденцией и  императорская семья  со своим самым ценным скарбом перебралась в Александровский дворец Царского села, а Зимний, использовавшийся с конца 1915 как солдатский лазарет, с июля 1917 ещё и стал местом пребывания Временного правительства, короче, превратился в проходной двор. Сохранности Эрмитажных ценностей это отнюдь не способствовало. Так что большевики имели некоторые основания объявить народу хрестоматийное «всё уже украдено до нас», возложив основную вину на юнкеров, самовольно оставивших свои боевые позиции. Их оппоненты, в число которых неожиданно затесался уже упомянутый Джон Рид, утверждали, что красногвардейцы «крали и уносили с собой столовое серебро, часы, постельные принадлежности, зеркала, фарфоровые вазы и камни средней ценности». Кроме того резали обивку кресел и диванов, колотили фарфор, мочились в напольные вазы, а царским портретам, их сохранилось по крайней мере два Александру III  и Николаю II, штыками выкололи глаза. Но сильнее всего пострадали царские винные погреба, они оказались крепче Временных министров, в ночь с 7 на 8 не сдались, их штурмовали на следующий день. Обороняла погреба уже новая власть, не очень успешно, пальбы было не меньше, чем при историческом штурме, большая часть царских вин умирала, но не сдавалась, воды Зимней канавки на какое-то время стали кроваво красными, что породило слухи и мифы о многочисленных человеческих жертвах. Документальных данных о людских потерях не сохранилось. Одни историки утверждают, что погибло всего шесть солдат, с какой стороны непонятно, и одна ударница, другие твердят о гибели нескольких десятков раненых лазарета при обстреле из Петропавловки. 

         Не знаю, в каком году Ленин сказал и сказал ли «Из всех искусств для нас важнейшим является кино и цирк», но в 1920 к 3-х летию Октябрьской революции режиссер Евреинов снял короткометражку «Взятие Зимнего дворца», являвшуюся одновременно и кино, и цирком, поскольку это была документальная фиксация, состоявшегося на  Дворцовой, вернее на площади Урицкого, театрализованного представления по мотивам легендарных событий. Отметить 10-летнюю годовщину готовились более основательно. За дело со всей обстоятельностью взялся Сергей Эйзенштейн, желавший закрепить успех Броненосца Потёмкина, выпустить, так сказать, сиквел своего шедевра. Рабочее название «10 дней, которые потрясли мир», но в конце концов выбрали более короткое «Октябрь». Корифей советского кинематографа мог себя ни в чём не ограничивать: ни в плёнке, ни в количестве статистов, ни в выборе мест съёмок. В итоге всё было снято в лучших традициях социалистического реализма:  те самые места, те самые костюмы, те самые интерьеры, никаких картонных декораций. После выхода фильма на экраны в народ пошла гулять шутка, точнее её доля, что сьёмка Эйзенштейном штурма Зимнего обошлась дворцу дороже самого штурма. Получилось так натурально, что через десятилетие фильм многие принимали за документалку. Например, Михаил Ромм для своего «Ленина в Октябре», снимавшегося к двадцатилетию Великого Октября, уже в павильонах Мосфильма и картонных декорациях, позаимствовал у Эйзенштейна несколько киноцитат. Именно в этом фильме Ленин на трибуне (исполнитель Борис Щукин), вытянув руку в приветствии, отдалённо напоминающим зигу, бросил в зал своё сакраментальное: «Товаищи! Габоче-кестьянская эволюция, о необходимости котоой всё вьемя говоили большевики, свейшилась!» Не могу скрыть того факта, что и я внёс свою скромную лепту в создание Кино-Ленинианы. Однажды, наш курс сняли с учёбы для участия в массовых съёмках фильма с рабочим названием «Ленин и Финляндия», так киностудия Ленфильм решила отметить очередную круглую дату известного события. Прежде всего, нужно было облачиться в исторический костюм. Имелись костюмы солдат, студентов, интеллигентов, костюмов матросов не было, просто на сьёмки нагнали толпу курсантов из морских училищ, и они снимались в своём. Нам с другом  достались, можно сказать, главные роли, мы играли народ, а Кирилл Лавров просто Ленина. Выдали по армяку и по картузу, костюмерша, водрузив этот головной убор на голову моего товарища, с восторгом воскликнула: как тут и был. Но не всем актёрам-самоучкам удалось вжиться в образ персонажа. Один наш сокурсник, крепенький, плотненький, благодаря этим качествам он и пробился ближе к камере, за это больше платили, исполнял роль интеллигента, но вид имел самый буржуйский, так что после нескольких дублей был изгнан на задний план со словами: иди отсюда, такие революцию не делали. Мы должны были изобразить фрагмент одно из заседаний в зале Смольного, но съёмки проходили в сильно похожем актовом зале «Двенадцати Коллегий». В Смольный после неприятностей с товарищем Кировым кого попало, да ещё в таких количествах, не пускают. Почему-то это место, стрелка Васильевского острова и её окрестности очень нравится кинематографистам. Не так давно в одном из полицейских сериалов, кажется в «Невском», углядел такой эпизод. Герои-сыщики стоят как бы у дверей подпольного публичного дома, а камера снимает от этих самых дверей, так что самого заведения мы не видим, а лишь мужественные профили героев на фоне Невы, Исаакия, Адмиралтейства. Один из них обращается к другому: Сколько уж  раз я закрывал этот гадюшник, а он всё на месте. Может обычному зрителю и ничего, годится, но я-то точно знаю, что герои стоят не рядом с выдуманным публичным домом, а у входа в родной для меня университет, обидно, понимаешь. Съёмки «Ленина и Финляндии» проходили сложно, в итоге фильм вышел под названием «Доверие» и без сцен, в которых мы участвовали, но свои три рубля, а сидевшие на первых рядах и все четыре, получили сполна.

         Что-то я слишком заболтался, между тем времени до выстрела петропавловской пушки осталось меньше часа, и нам пора готовиться к собственному штурму. Не скрою, штурмовать Зимний дворец, Большой, Малый и Новый Эрмитажи мне приходилось неоднократно, а вот здание Главного штаба впервые. К нашему большому удивлению штурмующих оказалось совсем немного, так что брать заранее билеты было совсем необязательно. Как и сто с лишним лет назад охрана при входе не оказала никакого сопротивления, и мы, забросив вещи в гардероб, устремились вперёд по громадной широкой лестнице. На стенд с планами этажей внимания не обратили, а потому подобно Антонову-Овсеенко перемещались хаотично по залам и этажам, время от времени, думаю, помянутый член ВРК тоже использовал эту подсказку, расспрашивая встретившихся служителей. 

         Как сказал один живописец на встрече со зрителями: не дело художника рефлексировать на вербальном уровне. Согласен, перенести яркие краски с картин на бумагу, превратить их многоцветие в монохромные закорючки 33 видов, а потом расставить в определённой последовательности, чтобы может быть бессмысленнее! Но как же тогда выходить из положения, пожалуй, начнём с истории формирования эрмитажной коллекции, а там уж как кривая выведет. Всё началось в 1764 году, когда за государственные денежки (183 тысячи талеров) было приобретено 317 полотен западноевропейских живописцев в личную собственность Екатерины II. Так называемая коллекция Иоганна Эрнста Гоцковского. Кстати это он в 1760г. выступил переговорщиком о сдаче Берлина русским войскам в ходе Семилетней войны и скостил сумму контрибуции с 4 миллионов талеров до полутора, так что мог бы коллекцию и просто подарить «на сдачу». В только что возведённом Зимнем дворце места для коллекции не нашлось, и к Зимнему специально пристроили под это дело Малый Эрмитаж, где матушка императрица в гордом одиночестве наслаждалась созерцанием приобретённых полотен. Собственно, «эрмитаж» и означает на французском «место уединения», но так названная «лодка» поплыла совсем по-другому. Ситуация развивалась стремительно. 1769 год, плюс 600 картин голландских, фламандских, французских и итальянских художников, 1772 плюс 400, 1779 плюс 119, включая Рембрандта и Ван Дейка и так «по мелочам» - Скорчившийся мальчик Микеланджело, античные статуи и бюсты. В Малый Эрмитаж коллекция уже не помещалась, построили Большой, соединив его с Малым специальным переходом, а потом и Новый, это тот, что с атлантами. Александр и Николай первые коллекцию бабушки не разбазарили, наоборот расширили, а Николай дополнительно открыл Новый Эрмитаж в 1852 году для широкой публики. Пушкин до этого благословенного дня не дожил, но Эрмитажную коллекцию, благодаря знакомству с воспитателем будущего Александра II Жуковским, видел, но это, кажется, никак не отразилось на его творчестве. Пост директора Эрмитажа был учреждён ещё на 10 лет позже, в 1863. Его занял Степан Гедеонов, это при нём Эрмитажное собрание пополнилось первым настоящим Леонардо да Винчи, на парижском аукционе была приобретена «Мадонна Лита». Суровые Октябрьские дни Эрмитаж встретил со своим четвёртым директором графом Дмитрием Толстым. Начав с национализации земли, заводов, банков и пароходов к августу 1918 большевики добрались до отмены частной собственности вообще и на недвижимость в городах в частности. Произведения искусства из многочисленных дворцов северной столицы и ближайших окрестностей поступали в Государственный Эрмитаж. Казалось бы, директору остаётся только жить да радоваться, ан нет. В 1918 был арестован и позже расстрелян бывший коллега нашего графа хранитель ценностей Русского музея Великий князь Георгий Михайлович. Дмитрий Толстой не стал дожидаться подобной участи, выпросил у новых властей отпуск и уехал в Крым, а потом и в Константинополь. Следующего директора коллектив Эрмитажа выдвинул из своих рядов. Им стал и почти десять лет оставался потомственный дворянин Сергей Николаевич Тройницкий. Меж тем Советская власть перешла от политики Военного коммунизма к НЭПу, запустив рыночные механизмы не только в экономике, но и в искусстве. В 1925 году на XIV съезде ВКП(б) был взят курс на индустриализацию. В том же году была создана Государственная импортно-экспортная торговая контора «Антиквариат», которая должна была помочь в изыскании средств на осуществление принятой партией программы. Директору Эрмитажа было предложено составить список картин музея, числом не менее 250, за которые можно было бы выручить за рубежом не менее  5 тысяч рублей за каждую. Поскольку Тройницкий «не бежал впереди паровоза», в мае 1927 от должности директора он был освобождён, в 1931 из музея уволен, в 1935 арестован и сослан. На год его сменил О.Ф.Вальдгауер, который тоже оказался «не рыба, не мясо», гнилой интеллигент, специалист по античности. Следующим директором, но тоже ненадолго, стал уже партийный и хозяйственный деятель Г.В. Лазарис, его сменил П.И.Кларк, наконец, очередь дошла до пламенного революционера со странной для уха советского человека фамилией Забрежнев, вот он то, уже успев к тому времени славно потрудиться в ОГПУ, со всей большевистской сознательностью принялся воплощать решения партии в жизнь, впрочем, два его предшественника линии партии тоже не противоречили. Единственный минус в искусстве В.И. Забрежнев, как и Кларк с Лазарисом,  не очень разбирались, чем их западные контрагенты успешно пользовались. Объединение «Антиквариат» свою деятельность особо не скрывало, но и не афишировало. За бугор потянулись яйца Фаберже, как подлинные, так и фальшивые, другая ювелирка, мебель, серебро, а вот продажа музейных картин «первого ряда» проходила в обстановке строгой секретности на Берлинском и Лондонском аукционах через посредников. В итоге Эрмитаж лишился трёх Ван Эйков, не осталось ни одного, Тициана «Венера перед зеркалом», двух Рафаэлей, его «Мадонна Альба» ушла с аукциона за рекордную на тот момент сумму 1.1 миллион долларов, рекорд держался 30 лет. Также ушли, суммы были уже не столь внушительными, 5 Рембрандтов, 5 Ван Дейков, 2 Рубенса, 2 Хальса, Боттичелли, Веронезе, Перуджино, Тьеполо и так «по мелочам». Большинство из этих работ сейчас в Вашингтонской  Национальной галерее, созданной на основе коллекции Генри Мэллона, главного покупателя эрмитажных шедевров. Немало таких работ и в музее Галуста Гюльбенкяна, Лиссабон, ещё одного любителя дармовщинки. Там, в частности, «Портрет Елены Фоурмен» Рубенса и «Портрет старика» Рембрандта. Могли бы музей украсить и  «Юдифь» Джорджоне, «Персей и Андромеда» Рубенса, «Возвращение блудного сына» Рембрандта, но не сложилось, не сошлись в цене. 

         Покончила с этим безобразием не советская власть, скорее нацистская, закрывшая немецкий рынок для Страны Советов, а тут ещё нагрянула Великая депрессия, настоятельно порекомендовавшая американцам в первую очередь интересоваться хлебом насущным, а художественными шедеврами сильно потом. Общая выручка от продажи картин составила около 1% ВВП страны, что существенно на ход индустриализации повлиять никак не могло, и на XV, и XVI партсъездах нарком внутренней и внешней торговли А.И. Микоян  был подвергнут жёсткой критике. Бывших директоров Эрмитажа Лазариса, Забрежнева особо не критиковали, просто арестовали, первого расстреляли, а второго не успели. Умер сам в тюремной больничке. 

         Коллекцию Эрмитажа можно сравнить с морем, и по объёму, и по поведению – явственным приливам и отливам. Если конец двадцатых – начало тридцатых это отлив, то конец сороковых, безусловно, прилив. Коллекция Эрмитажа существенно пополнилась, прежде всего, работами французских художников импрессионистов, постимпрессионистов и иже с ними (фовистов, кубистов, пуантилистов …). Именно эти работы мы собираемся смотреть, именно они основная цель нашего «штурма Главного штаба». Дорога этих полотен из Парижа в Питерский Эрмитаж была непростой и чрезвычайно долгой. Участники Парижского Салона  отверженных 1863 года постепенно становились модными художниками. Цены на их картины непрерывно росли, и русские купцы, любившие съездить и покутить в Париже, решили, деловая хватка налицо, – нужно брать. Больше всех преуспели Сергей Щукин и Иван Морозов. Щукину удалось приобрести 3 работы Ренуара, Моне – 13, Гогена -16, Сезанна -8, Дега – 5, Ван Гога – 4. Потом Щукин переключился на Матисса, с которым познакомился лично и смог заказывать работы по своему вкусу. Морозов стартовал лет на пять позже (1903), но шёл с ним «ноздря в ноздрю»: Моне – 5, Ренуар – 6, Дега – 2, Писсарро -2, Сислей – 6, Гоген – 11, Ван Гог – 7, Сезанн – 18. Интересовался не только живописью, но и скульптурой. Приобрёл две скульптуры Родена и семь Майоля. В итоге к 1914 году коллекция Морозова насчитывала 278 картин и 23 скульптуры западноевропейских мастеров. В 1908 Щукин открывает свою галерею для широкой публики, предварительная запись по телефону, и  сам показывает картины. Морозов абы кого в свою сокровищницу не пускает. Несмотря на всю разницу, обе эти коллекции  ждала одна и та же судьба. В 1918 году была национализирована Щукинская коллекция, превратившись в Первый Музей новой западной живописи, а в 1919 Морозовская, став Вторым Музеем новой западной живописи (Пречистенка 21).  Бывшие хозяева, в здравомыслии им не откажешь,  перебрались в Париж. В 1923 оба музея слились в один. Первый музей переехал ко второму, и они превратились в ГМНЗИ (государственный музей нового западного искусства), сосредоточив в своём хранилище 19 полотен Моне, 11 — Ренуара, 29 — Гогена, 26 — Сезанна, 10 — Ван Гога, 9 — Дега, 14 — Боннара, 22 — Дерена, 53 — Матисса и 54 — Пикассо. Деятельность Микояна и его подручных из «Антиквариата» не обошла стороной и  ГМНЗИ. В результате чего получили американскую прописку «Ночное кафе» Ван Гога, «Мадам Сезанн в оранжерее», Ренуар, Дега. Всего 46 полотен, что обошлось покупателю американскому коллекционеру Стивену Кларку в 230 тысяч долларов, как говорится, оптом дешевле. Дальнейшей распродаже, как и в случае с Эрмитажными шедеврами, помешала Великая депрессия, сильно сбившая цены. Но долго радоваться по этому поводу  ГМНЗИ не пришлось. Если в начале двадцатых картины музея с точки зрения властей представляли собой новое, прогрессивное, пролетарское искусство, то в середине тридцатых точка зрения радикально изменилась. Плодотворно поработали теоретики марксизма-ленинизма, со всей очевидностью доказавшие, что эти картины не что иное, как буржуазный формализм, с которым нужно решительно и бескомпромиссно бороться. Будущие товарищи по известному пакту нашли более точное и сочное определение «дегенеративное искусство», и их лидер решительно от  него отмежевался: «Кубизм, дадаизм, футуризм, импрессионизм и т. п. ничего общего с нашим народом не имеют… они являются лишь искусственным лепетом людей, которых Господь лишил благодати истинно художественного таланта и вместо этого наделил их даром болтовни или обмана…  Я не хочу вступать в спор о том, действительно ли указанные лица так видят и чувствуют или нет, но я хотел бы от имени народа запретить этим заслуживающим сожаления несчастным людям … попытаться плоды своего болезненного видения навязать окружающему миру или даже возвести это в ранг «искусства»… Отныне мы будем вести беспощадную очистительную войну против последних элементов культурного разложения». На счёт беспощадной войны он не соврал, и она довольно неожиданно для нашей страны началась. Враг рвался к Москве и Ленинграду, в эвакуацию отправилось не только заводское оборудование, но и художественные ценности. Интересно, что и Эрмитажные картины, и ГМНЗИшные оказались вместе, в Свердловске, там, видимо, и встретились, познакомились, понравились друг другу и после войны решили жить вместе. Тем более, что линия партии этому способствовала. После того как «отплакали те, кто дождались, недождавшиеся - отревели», пришёл черёд борьбы с «космополитизмом» и «низкопоклонством перед западом». Судьба ГМНЗИ весела на волоске, 20 февраля 1948  года туда явился Клим Ворошилов, чтобы своим острым партийным взглядом оценить качество музейных экспонатов.  Хорошо, что в те годы Климент Ефремович уже оставил военную службу, став тихим заместителем председателя Совета Министров, а то, эх молодость, молодость, порубал бы картины шашкой к такой-то матери. Последствия визита не замедлили сказаться, через 2 недели вышло постановление Совета министров, о ликвидации ГМНЗИ как «рассадника формалистических взглядов». Особо ценные экспонаты надлежало передать в Пушкинский музей, а остальное уничтожить или отдать региональным музеем. В качестве такого «регионального музея» и выступил Эрмитаж. Подсуетился тогдашний директор Эрмитажа, вновь подошла пора возглавлять музеи учёным, И.А.Орбели. Сам то он специализировался на восточных древностях, а вот его жена А.Н. Извергина как раз была крупным знатоком французской живописи XIX-XX веков. Вдвоём с мужем они легко могли бы переиграть тогдашнего директора ГМИИ им. Пушкина С.Д. Меркурова, автора неимоверного числа памятников Ленину и Сталину, сыграв с ним новую «свадьбу в Малиновке»: это тебе, это мне, это опять тебе, это обратно тебе… , но поделили честно, во всяком случае шедевры. «Портрет Жанны Самари» Ренуара остался в Москве, а его же «Девушка с веером» переехала в Ленинград. «Красные виноградники в Арле» и «Пейзаж в Оверне» Ван Гога достались Пушкинскому музею, «Куст сирени» и «Хижины» Эрмитажу, «Любительница абсента» Пикассо получила ленинградскую прописку, «Девочка на шаре» московскую. Если отвлечься от художественной ценности, и считать штуками, Эрмитаж получил значительно больше. Орбели с Меркуровым справедливо решили, всё, что может вывести из себя московское начальство, надёжнее спрятать в запасниках Эрмитажа, труднее найти  - чисто физически, таких работ набралось немало: Матисс с его «Концертом» и «Танцем», Дерен, Пикассо времён увлечения кубизмом. Переехав по новым адресам картины из ликвидированного ГМНЗИ ещё долго пылились в запасниках. Руководители  музеев всё никак не решались выставить их на всеобщее обозрение. Дело сдвинулось с мёртвой точки, и процесс пошёл уже после переправы Великого кормчего через Стикс, первые выставки импрессионистов состоялись в Москве в 1955, в Ленинграде в 1956, где можно было увидеть часть «поделенных» работ, а несколько позже, когда «оттепель» набрала обороты, за многострадальными картинами были закреплены места в постоянной экспозиции. В Эрмитаже они расположились на третьем этаже Зимнего дворца, и какая бы хмарь не накрывала Питер, там всегда было светло и солнечно. Не скажу, что я бывал там часто, скорее время от времени, но визитов за годы набралось не мало, бывал и один, и с друзьями, и с подругами. В 1993 у творения Росси Главного штаба в пользу Эрмитажа оторвали Восточное или левое, если смотреть со стороны Зимнего, крыло, провели солидную реконструкцию, и в 2014 новый с иголочки корпус Эрмитажа, приютивший сомнительную когда-то живопись, радушно распахнул свои двери посетителям. Конечно, я бы предпочёл, чтобы всё оставалось по старому, тогда в один визит можно было бы осмотреть и шедевры старых мастеров, и работы мэтров прошлого века, но…

Не властны мы над собственной судьбой,

Мы выбираем только Путь, - не боле

         Выбирая между старыми корпусами Эрмитажа и новым, мы, как знает читатель, выбрали новый. Увидеть что-то неожиданное для себя я не рассчитывал, решил довольствоваться малым, например, сравнить теперешнюю и прошлую развеску знакомых картин. Но наконец добравшись до четвёртого этажа, был сильно удивлён, более того ошарашен. На меня смотрели, или наоборот, совсем неизвестные полотна. Конечно, много было и старых знакомых, но количество «новинок» зашкаливало. За довольно продолжительное моё отсутствие, количество Ренуаров, Моне, Сислеев, Дега прилично выросло. Но особенно благотворным это время стало для Ван Гогов. Их количество удвоилось к «Кусту», «Воспоминаниям о саде в Эттене», «Арене в Арле» и «Хижинам» прибавились  «Белый дом ночью», «Ирисы», «Пейзаж с домом и пахарем» и «Утро. Отправление на работу». Слава богу, музейная культура за эти годы сильно продвинулась вперёд, и сегодня под каждой картиной висит табличка не только с именем автора, названием, датой, техникой исполнения, но и когда и откуда появилась она  в музейном собрании. Первым делом отвечаем себе на вопрос «когда?». Чаще всего встречаются 1945 и 1946 годы. Выходит, эти «новинки» получили постоянную эрмитажную прописку ещё до прибытия из эвакуации многострадальных полотен ГМНЗИ. Но, как сказано в одной известной книжке «и последние станут первыми», именно картины расформированного ГМНЗИ заняли лучшие места на эрмитажных стенах, а эти репатрианты, прошлое место пребывания Берлин, Хольцдорф, Вроцлав-Бреслау, ещё долго находились с неопределённым статусом, то ли часть репараций, то ли просто трофеи, в эрмитажных застенках, возможно, рядом с Пергамским алтарём, который в 1954 всё же явили публике, разместив в здании Малого Эрмитажа, а в 1958 отпустили назад в Германию. Вопрос дискуссионный, по моему скромному мнению законными трофеями должно гордиться, а репарации использовать, но Советский Союз так и не решился выставить эти полотна. Решилась новая Россия, но тоже не сразу. В 1995 сначала Эрмитаж продемонстрировал свои «перемещённые ценности», а чуть позже Пушкинский музей свои.  Как называлась эрмитажная выставка, не помню, хотя на ней побывал, кажется «Спасённые шедевры». Коллектив Пушкинского музея повысил ставки и нашёл более изощрённое название «Дважды спасённые». За давностью лет содержание той выставки, развёрнутой в Николаевском зале, почти не помню, только имена художников, да сильное впечатление от работ Эдуарда Мане. В принципе у меня при себе была видеокамера, в кассе я за какие-то сопоставимые с ценой билета деньги приобрёл право на видеосъёмку, но … снимать можно было только постоянную экспозицию, а не временные выставки. 

         Вернёмся из прошлого в настоящее, из Николаевского зала Зимнего дворца в помещения Главного штаба, где помещены полотна, переставшие перемещаться и занявшие свои постоянные места. Изучив содержание информационных табличек и немного «погуглив», мы узнали, что не только российские купцы серьёзно увлекались модернистским искусством, но и немецкая техническая интеллигенция, среди которой выделим Отто Кребса и Отто Герстенберга.  Герстенберг, будучи постарше Кребса, собирал не только импрессионистов, но и полотна старых мастеров, их мы, понятно, не видели, а вот его ренуаровскими парными  «Мужчиной и женщиной на лестнице» полюбовались, так же как и «Площадью Согласия» Эдгара Дега. За это полотно Герстенберг в 1911 не пожалел 120 тысяч франков. Для сравнения, Иван Морозов в 1907 купил «Бульвар капуцинок» и «Стог сена» Клода Моне  за 50 тысяч франков, а «Ночное кафе в Арле» Ван Гога вообще за 7, само собой тысяч. С нацистами Отто Герстенберг не сотрудничал, умер в 1935. Коллекцию унаследовала дочь Маргарет. Когда Берлин стали регулярно бомбить, Маргарет наиболее ценные полотна отдала на хранение в Национальную галерею. Война здание берлинской Национальной галереи не пощадила, но собрание, надёжно упрятанное в бункер на территории зоопарка, не пострадало и было обнаружено советской трофейной командой. Внуки Герстенберга  Дитер и Вальтер делали робкие попытки вернуть картины, но безуспешно.  У Отто Кребса коллекция французской живописи была позначительней, во всяком случае численно, поскольку он только ей и интересовался. Все четыре «новых» Ван Гога это его. Умер Кребс от рака в марте 1941 года, завещав свою коллекцию «Фонду исследования рака и скарлатины» из Гейдельберга. Кажется за этими картинами, Кребс их хранил в своём поместье в Хольцдорфе, даже приходили новые правообладатели, но, кроме 20 второстепенных полотен, висевших по стенам, ничего не обнаружили. Коллекция исчезла, может быть постаралась гражданская жена Фрида Кваст-Ходапп, а может и сам Отто Кребс, боясь нацистских чисток, всё таки он собирал большей частью предметы «дегенеративного искусства», припрятал до лучших времён.  Дальше детектив закручивается ещё туже. Сначала поместье Кребса отходит нацистской партии и там размещается один из  фашистских бонз со своим штабом, всё спокойно. После победы там некоторое время квартировали американцы, но скоро отдали здание союзникам, и в нём разместился штаб генерал-полковника Василия Чуйкова. Однажды лейтенант Н. Скобрин, проводя «ревизию» вверенного имущества, обнаружил, значит, «нужные книги он в детстве читал», как всем известный сказочный герой, под слоем штукатурки потайную дверцу, закрытую на замок с «секретом». Золотого ключика у него не было, пришлось звать сапёров. Общий улов составил 86 полотен, хотя по слухам коллекция была примерно вдвое крупнее. Заполучив коллекцию в свои руки, российские искусствоведы, правда сильно опосля, стали говорить о её неоднородности. Мол, несколько картин – подделки, речь шла о Тулуз-Лотреке. Ещё  одна тёмная история  связана с «Белым домом ночью» Ван Гога. Якобы в середине лихих девяностых к сотруднику одного аукционного дома обратился некий господин, требовалось определить подлинность и оценить стоимость одной небольшой картины. Были сделаны фотографии в разных спектрах  солнечного света. Когда выяснилось, что это «Белый дом ночью», неизвестный господин со своей картиной бесследно исчез. Так что, сколько фальшивок в коллекции Кребса, когда и как они там появились, вопрос открытый. Нам это, само собой, не мешает наслаждаться высоким искусством, фальшивка, которую не может выявить даже взгляд искусствоведа без специальных исследований, для зрителя ничем не хуже оригинала. Помню, в середине тех же девяностых в зале Рубенса вместо его «Союза Земли и Воды» я углядел, трудно было не заметить, грубую копию. На мой вопрос служительница ответила, что подлинник на выставке, а данную копию предоставил на время один известный российский олигарх и по совместительству коллекционер из своего собрания. С тех пор я подлинный «Союз» так и не видел, надеюсь этот «Союз» в отличие от Советского вернулся на своё прежнее место. Продолжаем наш вояж по залам. Места в Главном штабе больше, чем на третьем этаже Зимнего, залы крупнее, развеска картин реже, это мне немного мешает. К тому же «новые обитатели» висят вперемежку со «старыми». Я предпочёл бы вместо развески «по художникам» развеску «по коллекциям», но видимо администрация руководствовалась известной максимой Честертона «Где умный человек прячет лист? В лесу».  В зале Матисса внимание привлекает небольшая работа «Синий горшок с лимоном», интересна не только живописная манера, но и время появления в коллекции «1934. Государственное объединение «Антиквариат», что-то там у них не сложилось, а то могли бы и её лишиться. Получается, одно из первых, по времени, не по значению, полотен «нового искусства» эрмитажной коллекции. А вот одно из последних, или его нужно назвать «крайним», Арнольд Бёклин «Остров мёртвых», приобретено в 2022 г., ранее в частном собрании. Бёклин – швейцарский художник-символист, умер в 1901. «Остров мёртвых» его самая известная работа, но вся штука в том, что этих «островов» с 1880 по 86 он написал аж пять штук, теперь ими могут похвастаться музеи Берлина, Лейпцига, Базеля, Нью-Йорка. В год смерти Арнольд Бёклин берётся за шестой вариант, силы уже не те, и ему активно помогает сын Карл. Именно по этой причине данную работу, место нахождения которой на протяжении всего ХХ века было неизвестно, Эрмитаж приобрёл за сущие копейки - 40 миллионов рублей. Нельзя не сказать о третьем варианте картины, в 1933 была выставлена на аукцион, и её купил Адольф Гитлер, любивший Бёклина за «истинно тевтонский дух». Кроме этой работы в его коллекции находилось ещё 10 работ художника, но «Остров мёртвых» занимал самое почётное место, сначала в резиденции в Бергхофе, а потом в кабинете Рейхсканцелярии. Глянув на «Остров мёртвых», я понял, что не разделяю не только его  убеждений, но и художественные вкусы. Мне больше по душе то, что он называл «дегенеративным искусством», например, работы немецких экспрессионистов. Их в «перемещённых ценностях» оказалось до ужаса мало, то ли Гитлер добрался раньше до этих полотен и вовсе не с целью повесить в Рейхсканцелярии, то ли искусствоведы из советских трофейных команд не рассматривали их как значимую ценность. Парочку всё-таки удалось углядеть: Ханс Пуррман «Натурщица», ранее находившаяся в Силезском музее Вроцлав – Бреслау, и Фердинанд Ходлер «Женщина и цветы (Мелодия)» из частного собрания  П. Берковиц. 

         Глянув на часы, с ужасом понимаю, что наш временной лимит практически исчерпан, и мы, серьёзно превзойдя рекорд Антонова-Овсеенко, начинаем спускаться. На третьем этаже можно ознакомиться с французской живописью, а также немецкой, голландской, австрийской, бельгийской, XIX века. Там же расположены залы русских авангардистов, как старых, заслуженных Кандинского и Малевича, так и практически наших современников Ильи Кабакова, Эдуарда Штейнберга, Дмитрия Пригова с их инсталляциями. Забегая вперёд, скажу, что поговорить о русских авангардистах мы выберем другое время и место. У нас исчерпан не только резерв времени, но и сил. Мы спешим на выход, дальше спускаемся в подземелье метро, станция «Адмиралтейская», российский чемпион по глубине залегания – 86 метров. Нам ехать, нужно будет сделать одну пересадку, до «Балтийской». Бронированием отеля занималась дочь. У меня было только одно пожелание, в исторической части, а не в новых районах. Выбрали бюджетный «Ланселот» у Обводного канала, улица Циолковского. Нашли легко, помог  сам Циолковский, с комфортом расположившийся сидя, даром что памятник, в начале улицы своего имени. На ресепшн нас немного огорчили, номер ещё не готов, а шёл уже пятый час. Я хотел возмутиться, но нам в качестве компенсации за понесённые неудобства предложили бонусный завтрак, который не входил в оплаченные нами опции, мы согласились и не прогадали. Завтрак оказался вполне приличным, формат «шведский стол». Я опять тороплюсь и забегаю вперёд, завтрак, как следует из его названия, будет завтра, а пока нам нужно где-то поужинать. Остановились на сетевом заведении «На парах», слоган которого «Полезное может быть вкусным». Ближе всего от нас оказался ресторан на улице Марата.

         Улица Марата, кроме того факта, что на ней когда-то,  «прошло с тех пор ужасно много лет», был счастлив Александр Яковлевич Розенбаум, была свидетелем и других, ещё более отдалённых событий. Петропавловскую крепость заложили 27 мая 1703 года, день рождения города, в 1712 Санкт-Петербург становится столицей. Невский проспект, соединивший Адмиралтейство с Александро-Невской лаврой появился в 1718, но с названием «Дорога к Невскому монастырю». Улица Марата младше Невского на двадцать лет, тогда она называлась Преображенской Полковой  по понятной причине, на одном из её концов, сейчас этот кусок – улица Маяковского, располагались казармы Преображенского полка. Дорожно-строительные работы оказались весьма кстати. Скорее всего, именно по Преображенской в 1741 г. двигался строй восставших гвардейцев на свой штурм Зимнего с целью свергнуть Анну Леопольдовну с мужем и посадить на престол Елизавету Петровну. Имя Преображенская Полковая фигурировало только в официальных источниках, в народе же её почему-то окрестили Грязной, хотя, как утверждают историки, была она не грязней остальных, версию, что политика переворотов – грязное дело, эти историки не рассматривали. В 1855 умирает Николай I, и улицу переименовывают в Николаевскую. Николаевский, ныне Московский, вокзал тоже неподалёку. Февральская революция, покончившая с царизмом в России, убрала с карты города ненавистное имя, так появился «Проспект 27 февраля». Как мы знаем, февраль месяц недолгий, недолго просуществовало и связанное с ним название. В первую годовщину Октябрьской революции новые власти затеяли массовое переименование, Невский стал «Проспектом 25 октября», а «Проспект 27 февраля» улицей Марата.

         Доехав на метро до «Восстания» по подземному переходу идём на «Маяковскую», эскалатор, и вот мы на улице Марата. Как тебе улица, - спрашиваю дочь. Она, не пропустившая мимо ушей мои байки, в тон отвечает: Улица как улица, шестиполосное движение. Ресторан «На парах» нашли быстро, еда действительно была вкусной, сезонное меню с лисичками. Единственный минус, для меня, не для дочери, отсутствуют алкогольные напитки. Вместо них разнообразные лимонады со льдом, летом самое то, брать кувшином дешевле. Особенно понравилась «Пряная клубника».

         Восстановив силы едой и эмоциями, решаем до отеля идти пешком. Двигаемся, больше внимания обращая на здания, есть, на что посмотреть и восхититься, чем на количество полос движения. Но вот место, где снова необходим точный подсчёт 

С лепных карнизов на меня глаза таращат звери,

А мой маршрут всегда один — в толпе среди домов.

И каждый раз я в этот час как будто снова верю,

Что ты меня, как прежде, ждёшь здесь, у пяти углов.

«Пять углов» - название неофициальное, но гораздо более известное, чем многие официальные. Этот перекрёсток, вернее пересечение Разъезжей, Рубинштейна, Ломоносова и Загородного проспекта воспевали Высоцкий, Скляр, «Чиж и К», «Алиса», «Звери». Живший неподалёку Достоевский сюда же переместил нескольких своих героев. Тут жила так нравившаяся «идиотам» Настасья Филипповна «…близ Владимирской, у Пяти углов». Предполагают, что это угол Разъезжей и Загородного. Во всяком случае там одно время жила Авдотья Панаева, нравившаяся Достоевскому и, мягко говоря, далеко не только ему. Тут же жил Родион Раскольников, это когда он ещё не думал ни о «преступлении», ни тем более о «наказании».  «Сама бывшая хозяйка его, … вдова Зарницына, засвидетельствовала тоже, что, когда они ещё жили в другом доме, у Пяти углов, Раскольников во время пожара, ночью, вытащил из одной квартиры, уже загоревшейся, двух маленьких детей, и был при этом обожжён». Дальше следуем по Загородному мимо Витебского, бывшего Царскосельского, вокзала, отправной точки первой в России железной дороги. Здание стиля «Северный модерн», которым так увлекались в последние годы существования Российской империи, особенно в столице. По одной из Красноармейских улиц, бывшей Измайловской, там находились казармы Измайловского полка, выходим на Лермонтовский проспект. Тут в доме №8 поэт гостил у своей бабушки (1836-37), а стало быть, именно тут родилось

Погиб поэт! — невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой.

         Лермонтовский проспект нас выводит на набережную Обводного канала, вот и славный «Ланселот», и нам остаётся только пасть без сил на свои кровати и забыться крепким сном.